Заказ путевки











Акции

02-02-2015

Новости

Коровин в Гурзуфе


        В конце XIX – начале XX века Южный берег Крыма стал местом паломничества не только русской аристократии и буржуазии, но людей творческих, по-настоящему гениальных. Среди них была особая каста - художники. Их любование южными красотами отразилось в сотнях полотен. Можно назвать десятки имен, прославивших Ялту и близлежащие окрестности в живописных работах: К.Боссоли, Н.Г.Чернецов, Ф.И.Гросс, Ф.А.Васильев, Ю.Ю.Клевер, И.К.Айвазовский, М.П.Латри, В.Д.Орловский, И.Е.Крачковский, А.И.Куинджи и многие другие. Однако никто не сравнится с Константином Коровиным по количеству написанных картин, посвященных крымским розам.

ka-korovin._1916.jpg
К.А.Коровин. 1916 г.

        «В Крыму, в Гурзуфе, у моря, я построил себе дом в четырнадцать комнат. Дом был хороший. Когда вы просыпались, то видели розы с балкона и синее море.… С террасы были видны Одалары - две большие скалы, выступающие из моря, - "пустынные скалы". На скалах этих никто не жил. Только со свистом летали стрижи. Там не было ни воды, ни растительности» [1]. Название своей даче Коровин дал несколько необычное для Крыма – «Саламбо», в память о только что удачно оконченной работе над декорациями к балету А.Ф.Арендса «Саламбо» по одноименному роману Г. Флобера.
        Двухэтажная вилла была построена на месте бывшей харчевни и своими четкими геометрическими формами свидетельствовала о наступлении эпохи конструктивизма в архитектуре. На протяжении 1910-1917 годов художник подолгу жил на гурзуфской даче. Здесь художник много и плодотворно работал. Им были написаны «Портрет Ф.И. Шаляпина» (1911), «Гурзуф вечером» (1912), «Пристань в Гурзуфе» (1912), «Гурзуф» (1915), «Базар цветов в Гурзуфе» (1917), «Гурзуф» (1917). На даче «Саламбо» бывали И.Е.Репин, Р.И.Суриков, А.М.Горький, А.И.Куприн, Д.Н.Мамин-Сибиряк, Ф.И.Шяляпин. В доме было весело и оживленно от многочисленных гостей.

gurzuf.1914.jpg
К.Коровин. Гурзуф. 1914 г.

 

pristanjvgurzufe.1914.jpg
К.Коровин. Пристань в Гурзуфе. 1916 г.



        В мастерской Константина Алексеевича стояла старинная темно-красная мебель, стены были отделаны коричневым деревом. На балконе мастерской Коровиным написано несколько известных этюдов – «Балкон в Крыму», «На террасе», «Вечер. Интерьер» и другие. Коровину хорошо работалось в Гурзуфе. С восходом солнца он писал утренний этюд, после завтрака уходил работать над дневным, и в сумерках приступал к третьему - вечернему. Вечерние улочки, духаны и лавочки с огнями и темными фигурами особенно вдохновляли художника. И так, пока он жил в Гурзуфе, проходил почти каждый день. Вначале Коровин бывал в «Саламбо» наездами, в 1914-1917 жил почти безвыездно, уезжая только на лето. Из времен года в Крыму больше всего любил раннюю весну, когда у моря все распускалось, а на горах еще лежал снег.

portretf.i.shalyapina.1911.jpg
К.Коровин. Портрет И.Шаляпина. 1911 г.



        Постройка Коровиным дачи в Гурзуфе совпала по времени с его новым увлечением натюрмортом. Мастер изображал букеты у окна, на террасе, комбинировал цветы и фрукты, вписывая композиции в большой прекрасный мир солнца, моря и пронзительного света – голубого, кремового, абрикосового. На гурзуфскую дачу Коровин перевез свою обширную коллекцию ваз и кувшинов. Его всегда очень заботило соответствие цветочного сосуда характеру букета. И букеты Коровин составлял для каждой комнаты сам, и крымских роз он написал великое множество. Писал розы, влажные от утренней росы, вянущие от полуденного зноя, вдыхающие вечернюю прохладу, розы в хрустале, в гладком фарфоре, в цветных кувшинах, на окне, в плетеном дачном кресле. Иногда рядом с розами появлялась стройная женская фигура, иногда фоном букета распахивался синий морской простор или чернело звездное небо, но розы всегда царили на холсте.

 

К.Коровин о Гурзуфе.

(из книге "Константин Коровин вспоминает", 1990)

В КРЫМУ

В Крыму, в Гурзуфе, у моря, я построил себе дом в четырнадцать комнат. Дом был хороший. Когда вы просыпались, то видели розы с балкона и синее море. Впрочем, как ни прекрасен был Гурзуф, но я все же любил больше мой деревенский дом, среди высоких елей моей прекрасной родины.

Шаляпин приезжал ко мне в Крым. И не один. С ним были: Скиталец, Горький и еще кто-то. Я пригласил специального повара, так как Шаляпин сказал:

Яхотел бы съесть шашлык настоящий и люля-кебаб.

Из окон моей столовой было видно, как громоздились пригорки Гурзуфа с одинокой виллой наверху. За завтраком Шаляпин серьезно сказал:

Вот эту гору я покупаю и буду здесь жить.

И после завтрака пошел смотреть понравившиеся ему места. Его сопровождал грек Месалиди, который поставлял мне камень для постройки дома.

Вернувшись, Шаляпин прошел на террасу — она была очень просторна и выходила к самому морю; над ней был трельяж, покрытый виноградом. За Шаляпиным следовала целая толпа людей.

Когда явышел на террасу, Шаляпин лежал в качалке. Кругом него стояли: Месалиди, какие-то татары и околоточный Романов с заспанным круглым лицом и охрипшим голосом; шло совещание.

С террасы были видны Одалары — две большие скалы, выступающие из моря,— пустынные скалы». На скалах этих никто не жил. Только со свистом летали стрижи. Там не было ни воды, ни растительности.

Решено. Эти скалы я покупаю,— сказал Шаляпин.

На что они вам? — возразил околоточный Романов.— Ведь они налетные. Там воды нет.

Шаляпин досадливо поморщился. Я ушел, не желая мешать обсуждению серьезных дел.

С этого дня Шаляпин забыл и Горького и друзей, каждый день ездил на лодке на эти скалы и только о них и говорил.

Приятель его, Скиталец, целые дни проводил в моей комнате. Сказал, что ему нравится мой стол — писать удобно. Он сидел и писал. Писал и пел.

Сбоку на столе стояло пиво, красное вино и лимонад. Когда я зачем-нибудь входил в комнату, он бывал не очень доволен...

Раз яего увидал спящим на моей постели. Тогда я перетащил свой большой стол в комнату, которую отвел ему...

Вскоре Горький и другие приятели Шаляпина уехали, а он отправился в Ялту — узнавать, как ему получить от казны Одалары.

Перед отъездом он сказал мне:

Вчем дело? Я же хочу приобрести эти Одалары.

Но на них ведь нельзя жить. Это же голые скалы.

Яих взорву и сделаю площадки. Воду проведу. Разведу сады.

На камне-то?

Нет-с, привезу чернозем,— не беспокойтесь, я знаю. Ты мне построишь там виллу, а я у Сухомлинова попрошу старые пушки.

Зачем же пушки? — удивился я.

Азатем, чтобы ко мне не лезли эти разные корреспонденты, репортеры. Я хочу жить один, понимаешь ли, один.

Но ведь в бурю, Федя, ты неделями будешь лишен возможности приехать сюда, на берег.

Ну, нет-с. Проеду. Я велю прорыть под проливом туннель на берег.

Как же ты можешь пробить туннель? Берег-то чужой! Ты станешь вылезать из туннеля, а хозяин земли тебя по макушке — куда лезешь, земля моя...

Шаляпин рассердился.

То есть как же это, позволь?

Да так же. Он с тебя возьмет за кусок земли, куда выйдет твой туннель, тысяч сто в год.

Ну вот, я так и знал! В этой же стране жить нельзя! Тогда я сделаю бассейн, привезу воду.

Бассейн? — усомнился я. — Вода протухнет.

Шаляпин сдосадой махнул рукой и велел позвать околоточного Романова — в последнее время тот стал его закадычным приятелем. Они чуть не каждый день ездили на лодке на Одалары. С Одалар Романов возвращался еле можаху и шел спать в лодку, которых много на берегу моря. Встретив меня на улице, Романов однажды сказал мне охрипшим голосом:

Федор Иваныч — ведь это что? Бог! Прямо бог! Вот какой человек. Погодите, увидите, кем Романов будет. У Ялты ловят — кто ловит? Жандармы ловят. Кого ловят? Политического ловят. А Федор Иваныч мне говорит: «Погоди, Романов, я тебе покажу .настоящего политического». Поняли? Покажет. А я его без жандармов, за жабры. Кто поймал? Романов поймал. Околоточный поймал. Поняли? До самого дойдет, тогда кто Романов будет?

Я улыбнулся.

А отчего это у вас голос хриплый, Романов?

Как отчего? Кто день и ночь работает? Романов. Втрактире, в распивочной, всюду чертом надо орать. Глядите-ка, у меня на шее какая царапина. Все — озорство В кордегардию сажать надо. Мученье! Ну, конечно, и выпьешь, без этого нельзя.

Какого ты политического преступника хочешь показать Романову?— спросил я Шаляпина.

Шаляпин расхохотался.

Жаловался мне Романов, что повышения нет по службе: «Двенадцать лет мучаюсь, а вот шиш. А мундир надо шить. Государь скоро в Ливадию приезжает. Встречать надо. Жандармы понаехали, политических ловят. Вот бы мне!» Я ему и сказал: «Я покажу тебе, Романов, политического» Хочу показать ему одного известного присяжного поверенного. Тот его вздрючит.

И Шаляпин весело смеялся...

В те же дни из Суук-Су в коляске приехала дама. Высокая, нарядная. Поднесла Шаляпину великолепную корзину цветов, и другую — с персиками


и абрикосами. Просила его приехать к ней в Суук-Су к обеду. Шаляпин, узнав, что она владелица Суук-Су, поехал. Было много гостей. Шаляпин охотно пел и очаровал дам.

Ночью, на возвышенном берегу моря, около Суук-Субыл зажжен фейерверк и устроен большой пикник. Лилось шампанское, гости бросали бокалы со скалы в море, ездили на лодке, при факелах, показывать Шаляпину грот Пушкина.

Хозяйка Суук-Су сказала:

— Эту землю, над гротом великого поэта, я прошу вас принять от меня в дар, Федор Иваныч, Это ваше место. Вы построите здесь себе виллу.

Шаляпин был в восхищении и остался в Суук-Су. На другой день утром у него уже был нотариус и писал дарственную. Одалары были забыты. Шаляпин говорил:

Надо торопиться. Я остаюсь здесь жить.

Позвал Месалиди и сейчас же велел строить стену, ограждающую его землю. И всю ночь до утра просидел со мной над бумагой, объяснял, какой он хочет построить себе дом. А я слушал и рисовал.

Нарисуй мне и подземный ход к морю. Там постоянно будет стоять яхта, чтобы я мог уехать, когда хочу...

Странная вещь: Шаляпин всегда точно кого-то боялся...

Нужно ли говорить, что шаляпинская вилла так-таки никогда не была построена. Во времена Керенского я был в Гурзуфе. Месалидижаловался мне, что на письма его Шаляпин ничего не отвечает. И стал разбирать стену...

 
 
 
 
 

В КРЫМУ

В Крыму, в Гурзуфе, я нашел прекрасный кусок земли у самого моря,
купил
его и построил дом, чудесный дом. Туда ко мне приезжали гости, мои приятели — художники, артисты и многие все лето гостили у меня.

Я редко бывал в Гурзуфе. Мне нравилась моя мастерская во Владимирской губернии, там была моя родная природа. Все нравилось там — крапива у ветхого сарая, березы и туман над моховым болотом. Бодрое утро, рожок пастуха и заря вечерняя... А на реке — желтые кувшинки, камыши и кристальная вода. Напротив, за рекой, Фёклин бор и конца нет лесам: они шли на сто четыре версты без селений. Там были и родные мои мужики. Я любил мужиков везде, где бы их ни видал — в русских уездах, губерниях, в их манящих селах и деревнях...

А вГурзуфе, в Крыму, были татары, скромные, честные люди, тоже
мужики.
И при них начальник был — околоточный Романов.

Усе, усе я понимаю,— говорил он,— погляжу и посажу, у меня не
погуляешь...
Усе улажу, кого хошь в клоповник посажу....

Он называл арестантскую «клоповником», а также «кордегардией».

Явот Романов,— говорил он,— а вот в Ливадии сам живет...

Думбадзе?  — спросил его мой приятель-насмешник, барон Клодт.

Не...— и Романов засмеялся.

Он был небольшого роста, опухший, голос хриплый, лицо круглое с
серыми глазами, как оловянные пуговицы, под глазами синяк заживающий, и на роже свежие царапины и веснушки. Верхняя губа как-то не закрывала зубы. Лицо сердитое и пьян с утра.

Это вот мундир у меня, господи, ей-ей, старый, в грязи, продран...
ей-ей... Что получаешь? Сорок два... Чего... ей-ей... Это ведь что ж, гибель


какая... Как жить?.. Хосударь приезжает в Ливадию, ей-ей... Как встречу?.

Мундир... двадцать пять рублей; не менее. Одолженье сделаете. Взаймы...

Не дадите, буду знать, через кого государя не встречаю... ей-ей... Хвоспович

спросит: вот скажу — не справил... Не я прошу — служба просит... ей-ей...

Романов приходил ко мне каждый день.

Чего вы тут делаете? Розы разные, картины списываете. А чего ето?

Об вас никакого положения дать нельзя... Тоже вас бережем, сохраняем... а

кто знает, под богом ходим... Описываете... Вот там, гляжу, надысь: далеко,

у скал сидите. А что, ежели кто да снимет вас из нагана? Вы со

стульчика-то кувырк, значит... ножки кверху. А кто в ответе? Романов в

ответе, все я... Ей-ей, гляди да гляди!..

Он вздыхал:

На вас чин-то какой?

Статский советник.

Мал... Мы и действительных высылаем...

Позади моей дачи в Гурзуфе был базар — небольшая площадь и двухэтажные дома с вывесками, трактиры и кофейни. Тут Романов каждый вечер царил, не стесняясь:

ВЛивадии — он,— говорил Романов.— А тут — я. Порядок нужен.

Вечером на базаре разыгрывались бои. Романов таскал из трактиров пьяных за шиворот в «кордегардию».

У меня был приятель, татарин Асан, молодой парень, красавец. На затылке маленькая круглая шапка, вроде ермолки. Темные глаза Асана всегда смеялись, и он ими поводил, как арабский конь. Когда он смеялся, его зубы светились, как чищеный миндаль.

Неизвестно .почему, околоточный Романов избегал Асана. Асан с ним был почтителен, изысканно вежлив, серьезен. Но глаза Асана смеялись...

Романов почему-то не смотрел на него и уходил, когда Асан был у меня.

Что тебя не любит Романов? — спросил я как-то Асана.

Меня? Э-э-э... он? Любит меня, во любит! Твоя — моя, любит, как брат. Я его не боится — он меня не боится... как брат.

Асан хитро смеется.

Хороший начальник Романов. Судить любит, драка любит, вино любит, все любит... Его татарин учил. Хороший начальник.

Как же этот татарин учил? — спросил Асана барон Клодт.

Так,— говорит Асан,— так немного... На  лодке возил на Одалары. Знаешь? Два брата Одалары? Пустые горы, там стриж-птица живет, воды нет, никого нет... Никуда не поедешь — прямо, гора. Я привез его крабы ловить и оставил. Три дня он там отдыхал. Кричал — никто не слышит... Ну привез его опять назад. Такой стал хороший начальник, как надо... Я ему сказал: «Будешь хороший начальник! Не твоя — не моя. А то татарин увезет опять, совсем туда — крабов ловить... Вот...»

Как-то утром я писал на балконе розы и море с натуры. На лестнице, которая шла от дома к морю, стоял околоточный Романов, в новом мундире, и; вытянувшись, держал руку у фуражки, отдавая честь.

«Что такое с ним? — думаю. Я опять обернулся: Романов снова вытянулся и отдал честь. Что такое? .. » Я ушел в комнату с балкона и говорю своим приятелям Клодту и Сахновскому:

Что-то с Романовым случилось...

Все мои приятели пошли посмотреть. Околоточный стоял навытяжку и отдавал честь, выпучив глаза.

Что с вами, Романов? — спросил его Юрий Сергеевич Сахновский.

Не могу знать — приказано! — громко ответил Романов.

Что за черт? Непонятно... Что такое с Романовым случилось? ! После завтрака я и приятели мои сидели в столовой. Вдруг отворилась

дверь, вошел Романов и с испуганным лицом хрипло крикнул:

Идут-с...

Мы встали. В дверях стоял богатырского роста исправник Хвостович и

смотрел испуганно за собою, в открытую дверь. Что такое, что делается?.. К

еще большему нашему недоумению, в дверях показался невысокого роста

господин вкотелке — седенький, невзрачный незнакомец.

Хотелось бы повидать...— тихо сказал вошедший,— художника Коровина... Хотелось бы...

Вот он,— сказали приятели, показывая на меня.

Здравствуйте, дорогой Константин Алексеевич,— сказал вошедший

ласково.— Яот Владимира Аркадьевича [Теляковского] приказ получил: к вам поехать на поклон. Я музыкант... музыкант... Танеев — брат у меня тоже музыкант.... Согрешил я, Константин Алексеевич,— оперу написал...

Это что ж такое... оперу... Вот тут у меня она... И он вынул из кармана большой сверток.

Яведь сосед ваш, в Ливадии, недалеко... Сговоримся, вы ко мне, может, пожалуете, я вам поиграю... Если у вас есть инструмент, я и тут помузыкаю...

Мои приятели посмотрели на стоявших за Танеевым людей в мундирах — Хвостовича, Романова и еще каких-то с раскрытыми ртами — и

рассмеялись. Танеев оглядел нас всех с удивлением:

Как у вас тут весело... Приятно, когда весело... смеются...

Пожалуйте к нам, пожалуйте. Я уже получил письмо,— сказал я,— от директора и сделал наброски декорации . Я их отправил в Петербург,чтобы показали вам. Но, должно быть, вы уже были здесь.Танеев был рад познакомиться с музыкантами — Сахновским, Варгиным Куровым. Они разговорились. Когда музыканты разговорятся- надолго: до обеда, за обедом, после обеда... Вечером я посмотрел с балкона и увидел у подъезда полицейских, с ними Хвостович и Романов.

Скажите, что значит...— спросил я у Танеева,— полицейские стоят

тут? Зачем?

Пускай стоят.

Когда Танеев уехал, Варгин объяснил мне, что этот Танеев — брат

композитора Танеева, тоже композитор. Но также и личный секретарь государя. Тут я понял, почему вся эта церемония. Романов после этого уже приходил ко мне и бегал от меня, как от Асана.

Как-то ночью я писал из окна кафе базар. Трактиры освещены, из окон слышна музыка. По лестнице в трактир и из него шатался народ. Вдруг — свалка, гам. Из трактира вылетает пьяный прямо на мостовую. Драка. Вижу — Романов держит двоих за шиворот. Те вырываются. Романов бьет, его тоже бьют. Потом все смолкает. Лезут опять в трактир, потом опять кричат: «Караул!». Драка. И так весь вечер.

Что же это такое? — говорю я Асану.


Ну что, любит начальник «твоя — моя» — надо себя показать...

Да ведь и его бьют...

Ну что... Бьют. Ну потом мирятся — пьют... Вино пьют...

Но ожил и повеселел Романов, когда ко мне в Гурзуф приехал гостить Федор Иванович Шаляпин. До того Шаляпин понравился Романову, что околоточный говорил:

Для Федора Ивановича, ей-ей, в нитку расстелюсь, это людей таких, ей-ей, нету ниде... Это чего — бох! Прямо расшибусь для его... ей-ей...

С Шаляпиным случилась неприятность. Он плыл с военным министром
Сухомлиновым
на миноносце, и Федора Ивановича продуло. Уменя,
проснувшись
утром, он почувствовал себя плохо. Не может ни голову
повернуть,
ни подняться с постели, страшные боли.

Рядом жил доктор — он жил лето и зиму в Гурзуфе. О нем стоит сказать
несколько
слов.

Архитектор, который строил мою гурзуфскую дачу, Петр Кузьмич, был
болен туберкулезом. Доктор его вылечил — архитектор стал толстый, как
бочка, такой же, как доктор. А лечил его доктор водкой и коньяком — оба
пьяны
каждый день с утра.

Туберкулез выходит из такого человека...— говорил доктор.— Ему и нравится, ну и уходит.

Посмотрев Шаляпина, доктор сказал.

Прострел.

И прописал Шаляпину коньяк.

Когда япришел, доктор и его пациент дружно дули коньяк. Так,
серьезно,
молча, лечил наш доктор и ушел от Шаляпина поздно, еле
можаху... А Федор Иванович что-то говорил мне перед сном: про номера:
Мухина
в Петербурге, про самовар, на самоваре баранки греются... придешь.
из
бани, хорошо в номерах Мухина... Говорил, говорил да и заснул.

Утром Шаляпин уже двигал головой, но прострел еще сидел — и Федор
Иванович встать не мог, опять доктор лечил целый день и опять ушел еле
можаху.

Навещал Федора Ивановича и околоточный Романов. Приносил газеты и письма, держал себя почтительно.

Я говорю Шаляпину:

Околоточный не плох...

Да, хорош.

Идоктор тоже не плох у нас...

Да. Но как же это... Две бутылки коньяку — в минуту... Он же это.
море
выпьет — и ничего.

Вскоре Федор Иванович вышел из своей комнаты в сад у моря, где была терраса. Она называлась «сковородка», так как была открыта, и на ней жарило крымское солнце. На краю террасы, в больших ящиках, росли высокие олеандры, и розовый цвет их на фоне синего моря веселил берега гор.

Вот там, эти горы — Одалары,— говорил Шаляпин, лежа на купе"
ке.—
Это острова. Там же живет какой-то фотограф. В чем дело? Я ж
просить, чтобы мне их подарили. Как ты думаешь?

Думаю, что отдадут пустынные скалы [...]

Это верно,— подтвердил околоточный Романов, бывший здесь же. Чего еще, ей-ей, на кой они? Кому Одалары нужны? Чего там? И не растет ничего. Их море бьет. Там камни на камнях. Ежели хотите, Федор Иванович, мы сичас их возьмем. Фотограф там сидит, сымает эдаких разных, что туда ездют. Я его сичас оттуда к шаху-монаху! Мигом! Чего глядеть, берите!

Это, наверно, вулканические возвышенности,— сказал доктор.— Вы сровняете их, дом построите — прекрасно. Ну а вдруг: извержение, дым, лава, гейзеры хлещут...

Ну вот, гейзеры... Нельзя жить здесь, нельзя.

Там деревья расти не могут, ветер норд-ост.

Что ж это такое? Жить нельзя. Воды нет, норд-ост.

Взорвать-то их можно, заметил архитектор Петр Кузьмич.— Но там может оказаться ползун.

Это еще что такое? удивился Федор Иванович.— Ползун. Что такое?

Тут усе ползет,— говорил околоточный Романов.— Усе. Гора ползет у море, дорога, шассея ползет. У Ялте так дом Краснова у море уполз.

Верно,— подтвердил архитектор.— Анапа, город греческий,— весь в море уполз.

Знаешь ли, Константин,— посмотрел на меня Федор Иванович.— Твой дом тоже уползет.

Очень просто,— утешил доктор.

Авот Монте-Карло не ползет,— сказал Федор Иванович.— Это же не страна. Здесь жить нельзя.

Это верно. Вот верно. Я — что? Околоточный надзиратель, живу вот, сорок два получаю, уехать бы куда. Чего тут зимой — норд-ост, тверезый на ногах устоять не можешь. Ветер прямо бьет, страсть какая.

Федор Иванович поправился и в коляске поехал в Ялту.

За ним сзади скакал на белой лошади в дождевом плаще околоточный Романов. Плащ развевался, и селедка-сабля прыгала по бедрам лошади.

Эх, говорил позже Романов.— Этакий человек Федор Иванович, вот человек. Куда меня, околоточного, прямо вот ставит, прямо на гору яодымает. Вот скоро Романов что будет, поглядят. А то судачут: Романов-то пьет, пьяница...

Но вгору Романов так и не поднялся.

Однажды приехала в Гурзуф, по дороге из Симферополя, коляска. Остановилась у ресторана. Из коляски вышел пожилой человек очень высокого роста, немолодая дама. Пожилой человек снял шляпу и стряхнул пыль платком, сказав даме:

Ах, как я устал.

Околоточный Романов был рядом и заметил:

Вколяске едут, а говорят — устал. Не пешком шел.

Пожилой человек услыхал, пристально посмотрел на околоточного и строго сказал ему:

Иди под арест. Я за тобой пришлю.

И ушел с дамой в ресторан.

Романов опешил.

Кто этот барин? — спросил он кучера.

Кучер молчал.


 

Чего. Немой, что ли, молчишь. Скажи, рублевку дам, ей-ей. Пять дам,
ей-ей.
Кто?

Кучер молчал.

Двадцать дам, не пожалею, скажи.

Но кучер молчал. Романов глядел растерянно.

Эка, горе. Во-о, горе. Ох, и мундира на нем нет. Кто? Батюшки,
пропал,
пропал я.

И он шел, мотая головой, говоря:

Вот что, вот что вышло.

Ночью за Романовым приехал конвой, и его увезли в Симферополь. Так его в Гурзуфе и не стало. А кто был этот высокий барин, я не знаю и сегодня...